ДНЕВНИК Александры Соколовой (Румянцевой)
… Вот начать с того, что мои дорогие родители сочетались браком на Успеньев день, это, если не ошибаюсь, 28 августа по новому стилю. Венчались в церкви Покрова Святой Богородицы по месту жительства невесты. Отцу в этом году исполнилось 20 лет, а мама была на четыре года старше его. Отец – уроженец бывшей Тверской губернии (ныне Калининская область) Ржевского уезда, Павлюковской волости, деревня Репенка, работал портным по найму в городе Баку. Там же работали, тоже портными, мамины три брата: Иван, Фёдор и Илья. Работали в одной мастерской у одного хозяина все вместе.
Александра и Алексей Соколовы, Москва, 15.07.1937.
Братья приехали в конце лета 1910 г. в родные места вроде в отпуск и привезли с собой моего будущего отца. Раньше ведь за отпуск хозяин деньги не платил, а зарабатывай и сберегай, если хочешь гулять. Нанимались по неделям. Каждую субботу хозяин производил расчет и работник, если ему не нравилось, мог уйти на все четыре стороны. Хозяин об этом не жалел. Рабочих рук было много. На место ушедших приходили новые работники. Конечно, хороших, старых работников, он старался удержать, но молодежи не сиделось на месте. Им так же, как и современной поросли, хотелось повидать белый свет. Вот так и мой отец из далекой деревни Тверской губернии попал в Азербайджан. Его что-то не удержала и не привлекла такая солидная с мировой известностью фирма в Москве как «Мюр и Мерилиз». Ныне в этом здании находится наш ЦУМ. Работал отец некоторое время и у «Манделя» – тоже известная крупная фирма. А может быть, еще и практики в молодые годы было маловато, хотя каждый хозяин-мастер, у кого обучались «мальчики», старался привить любовь к профессии и передать свой опыт полностью. Вышедший от него высококвалифицированным работником, был для хозяина как-бы рекламой. К такому хозяину с охотой отдавали своих малышей в ученье.
Отец мой начал свою трудовую деятельность с семи лет. Ему было годика четыре, когда у него скоропостижно умер отец. Пошел зимой на речку поить лошадь и на речке умер. Он помнил, как внесли отца и положили на лавку, а они с братом Сашей сидели на печке.
После похорон его мать, прожив некоторое время в деревне, решила уехать в Ивантеевку Московской области. Устроилась на фабрику и определила на работу старшего сына Нила и дочь Анастасию. Всего у нее было пятеро детей, но она взяла с собой только четырех, а отца моего оставила в залог мелкому помещику, которому была должна (не знаю, денег или хлеба). Этот помещик был очень бедный, но добрый, и он любил моего отца.
И вот отец был оставлен отрабатывать долг своей семьи. Он с конюхом пас лошадей. Какой из него был работник, трудно сказать, но заметка на лбу от лошадиной подковы осталась на всю жизнь. Ребята постарше подговорили его вытащить из хвоста лошади волос. Для чего-то им был нужен этот волос. И вот отец взялся за выполнения этого мероприятия. Ну что взять с ребенка? Он, конечно, и не подумал о такой развязке, когда шел на такое ответственное задание. Наверное, в тот момент у лошади ума было больше, чем у него. Она его, как видно, пожалела убивать совсем, а только отбросила копытом, ударив по лбу.
Отец несколько раз пытался рассказывать про отъезд матери из деревни, и каждый раз у него на глаза навертывались слезы. Перед этим ему сшили настоящие штаны, почти мужского фасона, с двумя карманами, и он был так рад этим штанам, так они ему нравились. Он ходил, засунув руки в карманы с сознанием своего достоинства. И вот однажды, в какой-то праздник (он не помнил), надев свои новые штаны и новую рубашонку, он радостный и веселый побежал в деревню к матери. Было ему в то время, наверное, уже лет шесть. Бежал он всю дорогу от конюшни до дома бегом, но когда подбежал близко, то не сразу понял, в чем дело. Видит, что около дома нет ни братьев, ни сестер, с которыми он надеялся поиграть, ни матери, а дом стоял с заколоченными окнами и дверью. Он остановился, и до его детского сознания дошло что-то непонятное и страшное. Он не знал, что мать уехала, и ему ничего об этом не сказала. Он горько заплакал и плакал до тех пор, пока на крыльцо соседнего дома вышла женщина (какая-то родственница) и позвала его к себе. Накормила, напоила, и он пошел к себе на конюшню.
С тех пор он никогда до самой смерти не был в своей родной деревне. После его взяли в Ивантеевку, и там же его отдала мать в ученье к портному. Было ему тогда уже 7 лет. У портного «Михеича» он проучился лет 7-8, а лет 15-ти вышел на самостоятельную трудовую дорогу. Во время ученья он жил на хозяйских харчах, а когда ушел от хозяина, то нужно было заботиться о себе. К матери он не пошел, а стал работать по найму. Мастером он был очень хорошим, зарабатывал хорошо, но как все мастеровые имел слабость к водке. Может быть, эту привычку он унаследовал от матери, которая любила выпить, спеть, сплясать. В погоне за весельем она не посчиталась с тем, что, будучи отцом беременна, и, ходившая последние дни, поехала в другую деревню на праздник Крещения и по дороге в санях родила. Вот в честь праздника Ивана Крестителя и назвали моего отца Иваном. Отец же его не пил, говорят, что он был очень хорошим человеком, трезвым и добрым. По окончании же «портновского университета» нужно было зарабатывать, чтобы прокормиться, так как по одежке встречали, и что-то было на расход с дружками. Надеяться было не на кого кроме как на свои руки и голову. Годов прибавлялось и запросов тоже.
Однажды он приехал к матери в Ивантеевку, и не знаю подробно почему, она раскричалась и прогнала его. Он вышел от матери и сел в кустиках недалеко от «спальни» (так называлось общежитие, где жили в каморках рабочие). Сейчас на месте кустиков выстроены детские ясли и выросли большие деревья. Мимо кустов бежала его младшая сестра Маня. Она увидела его, села рядышком, спросила, хочет ли он есть. Она несла селедку, которую взяла у хозяина лавки на «запись», то есть без денег отпускался товар по записи на книжку, а в получку с ним расплачивались за все, что было набрано. Отец хотел есть, и в этом сознался Мане, и они эту селедку вдвоем съели без хлеба от хвоста до головы. Мане снова пришлось бежать в лавку за селедкой, потому что мать была крутого нрава, и нельзя было показаться ей на глаза без селедки. Грамоты мать не знала, а, следовательно, не могла догадаться о лишнем экземпляре, взятом в долг.
Так отец мой расстался в тот день с Маней и начал путешествовать по белому свету. Свою мать он почему-то все-таки недолюбливал, а вот Маню любил больше всех. Может быть потому, что она оказала ему в трудную минуту душевную теплоту и ласку. После этого он уехал в Баку и там подружился с братьями моей будущей мамы, с которыми приехал в 1910 году погостить в деревню Волковичи.
Сегодня я постараюсь написать о своей матери. Как я уже выше упоминала, она была урожденная Балашова Евдокия Алексеевна. Родилась в деревне Волковичи Тульской губернии Алексинского уезда, а вот какой волости, я забыла, кажется Тарусской (прим. Д.Б. – Кошкинская волость). В семье было рожденных 12 детей, но осталось в живых, и дожили до старости 8 человек. Мама из девочек была старшая, а по порядковому номеру приблизительно четвертая или пятая.
Как водилось в каждой деревенской семье, детей очень рано приучали к труду. На пяти-шестилетних детей оставляли дом, когда взрослые уезжали на поле или на луг. Начиналось с того, чтобы смотрели за цыплятами и отгоняли коршуна, пропалывали в огороде грядки и гоняли с огорода кур. Иногда таких «помощников» брали на луг подгребать сено, встречать вечером из стада скотину. На девочек оставляли малышей. Вот так и мама оставалась за няньку, в то время как эта «нянька» сама еще нуждалась в присмотре. Она мне рассказывала, что оставаясь с маленьким Ильей, не могла вытащить его из люльки. Он плачет, а она громче его. Тогда она бежала за соседкой, теткой Марьей Холодковой и звала ее на помощь. Так как у тётки Марьи был свой ребенок, ровесник дяди Илюши, то она придет, перепеленает его и заодно накормит грудью.
Илья Алексеевич Балашов - участник 1-й мировой войны, вернулся с фронта в 1917 году, 14.12.1913.
Дядя Илюша был 1891 года рождения, а мама – 1886 года. Как видите, разница у них была в пяти годах, но уже в шестилетнем возрасте ей поручали столь ответственное дело, как воспитание годовалого брата. И далее на её руках вырастали следующие дети ясельного возраста.
Когда наступили школьные года, то родители решили, что грамота ей необязательна, да ещё и пугали, что в школе учитель бьет по лбу линейкой и ребята дерутся. Так мама и осталась неграмотной. Когда она стала подростком, то потребовались наряды, и ее с младшею сестрою Нюшей отпускали летом к Левоновским огородникам на прополку огурцов и капусты. Эти огороды находились на берегу реки Оки, напротив Серпухова.
Анна Алексеевна Карпова (Балашова) с мужем Петром Карповым, Пятигорск, 14.08.1924.
В первых годах нашего столетия они с Нюшей устроились работать в Серпухове на прядильную фабрику – бывшая Беляева, сейчас она называется – Занарская. Мама хорошо помнила забастовку 1905 года, митинги во дворе. На фабрике она проработала до 1910 года, так как в августе этого года вышла замуж. Свадьба была у нее в доме. После свадьбы они уехали с отцом в Баку, где и народили нас с сестрою: Клавдия родилась в 1911 г., а я – в 1913 г.
Родители снимали комнату в пассаже Тагиева (миллионер, разбогатевший на продаже нефти), обставили её необходимыми в быту и хозяйстве вещами. Отец работал по найму у хозяйчиков и учился на закройщика. Впоследствии он умел кроить и шить дамское и мужское верхнее платье, то есть, пальто, костюмы, но основная его квалификация была дамский мастер-закройщик.
Пассаж, где они жили, был такого же типа, как наш Петровский или ГУМ. На втором этаже жили квартиранты-мастеровые, а внизу были мастерские и магазины хозяев.
В 1914 году они решили приехать к бабушке и дедушке в Волковичи, повидаться и показать внучек, но тут объявили войну, и отца мобилизовали на фронт, а мама с нами двумя так и осталась в деревне у бабушки. Жизнь её, конечно, была не сладкой. Слышала упреки, что сама третья садится за стол, хотя она не сидела без дела, помогала по хозяйству и брала из Серпухова на дом шить, как тогда называли «казенку» на армию: гимнастерки, брюки, телогрейки и прочее. Так она промоталась с нами всю войну, а с 1917 года я осталась у них одна.
Когда же отец демобилизовался, мы уехали в Серпухов, где жили до 1929 года, три или четыре года жили в Ивантеевке, а потом переехали в Мамонтовку, где прожили они до самой смерти: мама до 2 октября 1964 года, а папа до 21 июля 1965 года.
После их смерти, продав их дом, мы с мужем купили кооперативную квартиру, потому, что жили в ужасных жилищных условиях. Если бы у нас была приличная размером и с приличными удобствами комната, а главное – с теплым туалетом, то они, может быть, еще «поскрипели» бы некоторое время. Но жить приходится не так, как хочется, а как складываются обстоятельства.
Другие люди как-то быстро переезжали в благоустроенные квартиры, а мы с Алексеем Михайловичем жили в доме, в котором не было ни водопровода, ни канализации. Жили на 15-ти метрах, отапливались дровами. Единственной отрадой был газ, который нам провели в 1948 году.
Алексей Михайлович прожил в этом доме 40 лет, а я – 30 лет. Ранее этот дом принадлежал Марии Алексеевне – сестре его бабки. Алексей Михайлович был ей, как будто, внучатый племянник. Муж Марии Алексеевны был личным кучером барона фон Мекка. Это тот, что построил Казанскую железную дорогу. Жил этот миллионер где-то у Красных ворот, ныне Лермонтовская, а его кучер – на окраине Москвы в селе Богородском. Та комната, которую мы занимали, была раньше спальней Марии Алексеевны и её мужа Ивана Ивановича Горюнова. Мой муж всегда и всем козырял такой исторической рекламой.
… Послевоенные годы так быстро промелькнули, хотя жить было не очень легко, особенно все сороковые. Долго не заживали душевные раны, скорбь о погибших на войне. Погибли в моей родне 6 человек. Четверым из них не было еще 20-ти лет, двоим – по 35 лет. И, несмотря на все переживания и недостатки, скоро будет 30 лет после окончания ВОВ. Спрашивается, когда же успело нам грохнуть по 60 с лишним? Ведь мы еще не жили, а всю жизнь «переживали» и уже старики? Я вспоминаю слова Есенина, которого мы, будучи школьницами, знали наизусть.
Жизнь моя, иль ты приснилась мне?Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.
Вот так и мы быстро проскакали до старости. 1914 год – империалистическая война, 1917 – революция, эпидемии, разруха. Начало 20-х годов – восстановление разрушенного хозяйства. При Новой Экономической Политике (НЭП) была разрешена частная торговля. Здесь была небольшая свободная передышка, но в 1927 году – ликвидация НЭПа, а в сельском хозяйстве – организация колхозов, ликвидация кулачества как класса эксплуататоров и высылка всех несогласных за Урал.
В 1929 году была введена карточная система на хлеб и продукты. Страна выпустила Госзаем, в который мы отчисляли треть зарплаты, и снова лишения, ограничения, недоедание. В первую очередь все силы были брошены на подъем тяжелой индустрии страны. Строили фабрики, шахты, электростанции, заводы. Чтобы отказаться от иностранных специалистов и подготовить своих инженеров были открыты Рабочие Факультеты (Рабфак). Магнитка и Кузбасс были выстроены в основном руками осужденных, раскулаченных и высланных. При этом легкая промышленность не обеспечивала самых элементарных запросов населения. Хотя наши запросы тех лет, конечно, нельзя сравнивать с запросами современной молодежи. В 17 – 20 лет мы одевались очень скромно. Шик-модерном тогда считалась мода: белая кофточка, сатиновая черная юбка, белые носочки и белые резиновые тапочки с голубой каемочкой. Вот так ходила молодежь в начале 30-х годов.
После отмены карточек в 1935 году сначала мы набросились на питание, а уже потом стали одеваться. За «ситцами» были колоссальные очереди. В нашем магазине «Богатырь» стояли ночами, записывались по 200 человек, и чтобы избежать спекуляции продавали по 19 метров в руки. Ненадолго «вздохнули», но в 1939 году началась война с финнами, а в 1941 – Великая Отечественная война с фашистами. Опять карточки, ограничения, лишения, недоедание, переживания и прочее.
Теперь бы нам только жить, но подошла старость с ее недомоганиями и болезнями. Силы уходят, а слабость прибывает. Алексей в 1969 году вышел на пенсию. Я ждала этого дня, подгоняя время. Когда он работал, особенно последние 10-15 лет, то редко приходил домой трезвым, и унес у меня здоровья самое маленькое на две пятилетки. Теперь он редко выпивает, и я за него так не переживаю как раньше, но жить нам осталось очень мало.
Хочу рассказать о случае из раннего детства. Как я уже говорила, мы с сестренкой жили в деревне у бабушки. В те годы жизнь была тяжелой. Война у нас украла детство, мы не видели ничего хорошего. Помню, как-то Капочка (почему-то так звали ее мама и папа) прибегает домой и показывает маме небольшой кусочек сахара, который ей дала соседка Холодкова тетя Оля. Оказалось, что она рубила дрова (хворост) и «заработала» тот кусочек. Было ей тогда лет пять с половиной (она умерла не дожив 12 дней до 6-ти лет), а я была моложе ее на 1 год 8 месяцев.
Я стояла рядом и смотрела, как мама засмеялась, погладила ее по головке, и как она засунула весь кусок в рот. Мне тоже захотелось сахарку, но зависти у меня к Капочке не было. Я как-то своим чутьем догадалась, что она его честно своим трудом заработала, следовательно, имеет полное право полакомиться. Выслушав, за что она получила такую сладость, я, недолго думая, побежала к соседке и тоже стала рубить хворост, благо топор еще лежал у чурбака. Я нарубила совсем еще мало, как вдруг соседка выходит из дома и выносит мне маленький кусочек сахара. Я не ожидала такой несправедливости и стояла в каком-то замороженном состоянии, держа его на раскрытой левой ладошке, и никак не могла сообразить, почему Капочке дали кусок раза в четыре больше чем мне? У меня ведь было желание нарубить дров и получить за них столько же, сколько Капочка получила за свои дрова. Но, видимо, взрослые рассудили по-своему, наверное, боясь, что мои ноги могут быть отрублены заодно с дровами, и пока они у меня целы, они поспешили со мной расплатиться за сделанную работу. Они, конечно, оценили мой труд по-своему, по-взрослому, но мне было очень обидно, что мой кусок был намного меньше. Не помню, сказала я им спасибо или нет. Наверное, нет. Свою «зарплату» я тут же засунула в рот, не показала никому, не поделилась с Капочкой и убежала гулять. В детстве обиды быстро проходят.
По прошествии нескольких десятилетий иногда анализируешь поступки, как свои, так и чужие. Правильно ли поступила мама, не сказав Капочке, чтобы она со мной немножко поделилась? Мама погладила её по головке, выражая этим свою материнскую ласку и моральное одобрение. Я своим детским сердцем всегда чувствовала мамину благосклонность к сестре. Сейчас я думаю, стоило маме в то время сказать, чтобы Капочка со мной поделилась, это послужило бы шагом к дружбе между нами. Мне тогда еще не было четырех лет. Но мама не догадалась, а, может быть, просто не придала этому значения. Может быть, она не замечала, что не делила поровну свою материнскую любовь между нами. Я замечала её расположение, внимание и заботу к Капочке. В моей душе зарождалось какое-то безотчетное, тупое, непонятное состояние и осуждение. Я замыкалась в себе. Мне кажется, что в этом случае мама тоже была не права.
Капочка умерла в июле 1917 года от воспаления почек. Такой диагноз поставила сама мама, так как к врачу её не возили. В это время стоял самый разгар рабочей поры и ей заявили, что «лошадь не отдыхает», т.е. она все время была занята на сельхозработах.
Как-то в Мамонтовке мама мне говорила, что не догадалась нанять кого-нибудь из соседей. Деньги у неё всегда были. И мне кажется, что можно было тогда спасти девочку от гибели. Мама была очень экономной и для себя жадной. У неё была какая-то страсть копить деньги, разумеется, не сотни или тысячи, а некоторую сумму она всегда имела в запасе. Потом она их отдавала своим родным. Не знаю, получала ли она их обратно, но знаю одно, что они к ней шли со своими жалобами и просьбами как в Сберкассу, зная, что отказа не будет.
Знаю, что дяде Илюше она помогла на приобретение дома и коровы, дяде Коле и племяннику Николаю помогла на перестройку своих домов (это было в 1926 году). Даже в последние годы жизни, когда отец был на пенсии и больной, все равно к ней шли, и она не отказывала никому, а получали они всего 56 рублей в месяц на двоих. Она вполне оправдывала свое имя Евдокия – греческое имя, а в переводе это значит – благоволение.
Ей всегда было всех жалко, и она старалась всем сделать хорошее, кроме себя и своей семьи. Она всю жизнь себе во всем отказывала и ограничивала себя. Уж какое было житье во время НЭПа, все в магазинах было, кроме птичьего молока, но я не помню чтобы у нас на столе были какие-то лакомства, хотя бы вроде конфет, не говоря уже о пирожных. Мама всегда жалела денег на такую роскошь. Меня она ничем не баловала. А ведь сколько было в те годы фруктов! Бывало, в воскресный базар столько навезут из деревень, что телегами была заставлена не только базарная площадь, но и все переулки, примыкающие к площади. И все – воза, воза с яблоками, грушами, сливами и стоила самая маленькая мерка (1/8 меры) копеек 2-3-5. Но фруктов у нас в доме тоже не было. Мы питались очень просто и скромно.
Три тяжелые болезни я перенесла в дошкольном возрасте. Мы жили в «Немецком доме» в одной квартире с Игнатовыми. У них было четверо детей. У самой маленькой был коклюш. Я в это время была у бабушки в деревне, и нужно было мне там переждать, но отец, воспылал ко мне родительскими чувствами. Он долго меня не видел и велел меня привезти, сказав, что я должна переболеть этой болезнью. Мама была какая-то безвольная, не сумела настоять на отсрочке моего возвращения, и я, конечно, по приезду быстренько заразилась, потому что я эту девочку брала на руки, и она на меня кашляла.
Деревня Волковичи. Надпись простым карандашом на обратной стороне фотографии: На память Бори и Глебу. Снимались в деревне зимой. Сняты: мама с Женей на руках, тётя Поля с Мишей и Зина в белом капоре, а двое это Николка, Толя и Тоня. Дедушка не пошел, так как было очень холодно.
Сухой плеврит и двустороннее воспаление легких я получила весной. Была Пасха, стояли теплые солнечные дни, а я была в зимнем пальто. Во время игры мне стало жарко. Я разделась, и меня продуло весенним ветром. Легкого пальтишка у меня не было. А ведь мама умела шить и могла бы сделать из какого-нибудь барахла. Я помню, что мама шила для чужих детей и пальто, и платья, и капоры делала. А вот мне почему-то не сшила какую-нибудь легкую кофточку на подкладочке. Я долго болела, так как помню, что ко мне прибежали девочки и принесли «кукушкины слезы», которые набрали из сухого сена, привезенного к нам во двор. Значит, это было время покоса.
Так вот, эти тяжелые болезни в короткое время, одна за одной, я считаю, что перенесла по вине своих родителей, и их вполне могло бы не быть. Когда умерла мама, то отец как-то в разговоре обвинил ее в том, что она не сохранила мое здоровье. Но я сказала, что этот вопрос обсуждать поздно, значит моя судьба такая: терпеть и ждать.
Сегодня возвращаюсь опять в детство. Я уже писала, что Капочка умерла в июле 1917-го года. Помню гробик ее был выкрашен в розовую краску, которая беспощадно всех пачкала. Когда к нему прислонилась тетка Варвара, или, как ее попросту называли (за глаза, конечно) «Варюхой», своим траурным черным фартуком, то он был весь розового цвета. Тетка Варвара это та, у которой дядя Коля купил старенький домик, когда отделился от бабушки. Когда он выстроил новый, то не знаю, куда делся старый. По-моему, его сделали двором и пользовались им, и держали там скотину даже тогда, когда дядя Коля уехал в город, а в его доме жила тетя Арина. Мне кажется, во время войны «Варюхина дома» уже не было.
Когда гробик с Капочкой стоял в углу под иконами, пришел священник, отец Дормидонт, а по деревне – «Дрибидон», отпевать. В избе никого не было, кроме мамы, с которой я стояла рядом. Священник что-то пел, в смысл слов я не вникала по своему глупому неразумению, а вот кадилой он махал здорово. Из нее шел очень густой дым. Я взяла у мамы платок, которым она вытерала слезы, и начала им усиленно махать и разгонять дым. Мама вырвала платок из моих рук и еще дала шлепок по затылку.
Несли гробик девчата Холодковы (трое) (Заречинские). Одну помню звали Аришей, которая вышла замуж за Оськина дядю Мишу – «барана». Тогда они были еще незамужние. Чья была четвертая не знаю. Но я хочу сказать, что мама дала им по платочку, рисунок на которых я помню до сих пор. Больше из похорон я ничего не помню. Может быть меня не взяли на кладбище, или как там называли, погост, а может быть, все остальное вылетело из памяти и я забыла.
Вспомнила еще один эпизод. Мама говорила, что в детстве у меня были светлые вьющиеся волосы. За эту завивку Иван Обухов (по деревне просто — Ванька Обухов) называл меня товарищ Кудрявый. Он умел играть на гармошке и всегда при случае предлагал мне сплясать. Я даже не знала, что у меня были такие хореографические способности. По словам мамы, я от предложения никогда не отказывалась и добросовестно выполняла просьбу. Но один раз мне запомнилась такая пляска без помощи мамы. Было это в летнее время, тогда было очень жарко и, наверное, был какой-то праздник. Все молодые бабы (все еще солдатки) с гармошкой, с песнями и пляской шли в чайную к Обуховым. Когда эта веселая компания поравнялась с нашим домом, то тетя Таня Хохлина (а настоящая фамилия, кажется, тоже Обухова) спела озорную частушку, которую я помню до сегодняшнего дня. Тогда я не знала, что частушка озорная: «На дворе собака брешет, Акулина ... чешет, расчесала до крови, кричит батюшки мои». Это слово было названо напрямик. Но мы, дети, привыкли к таким словам и не считали их зазорными. Столь литературно-художественное произведение я очень быстро усвоила и запомнила. Говорят, что дурное лучше прививается, чем хорошее.
Мама тоже присоединилась к компании и меня взяла с собой. В тарактире не столько, наверное, пили чай, а сколько горланили песни и плясали. Когда же Ванька Обухов обратился ко мне с вопросом: Спляшешь тов. Кудрявый? Я не заставила себя упрашивать дважды и ответила: Ну что же, играй! И начала свою самодеятельность. Но тут произошло у меня замешательство. Я решила спеть тети Танину частушку, которой я пополнила свой репертуар. Я не понимала, что в ней есть что-то такое, чего нельзя произносить вслух, а тем более в обществе. Я рассудила так, что раз ее спел на улице взрослый человек, то мне тоже можно. Все слова в ней я считала естественными, обыкновенно-нормальными. Может быть я ожидала похвалы за свою феноменальную память? Я начала свое исполнительское искусство и взглянула на тетю Таню в надежде увидить ее, но она мне грозила пальцем и делала какие-то знаки. Я, как говорят, «прикусила язык», но самое начало из двух строчек я успела продемонстрировать. Как и что было дальше, тоже не помню.
Мама по этому поводу ничего не говорила и культурно-просветительной работы не вела. Может быть, она не считала это большим преступлением в нарушении законов приличия. Да что спрашивать в деревне культуру? О ней никто не слышал? Там почти все разговаривали на таком жаргоне и особенно не задумывались над произнесенными словами или фразами. Все считалось нормальным и общедоступным. Воспитание было у всех одинаковое — деревенское, да к тому же военное. От недостатков и тяжелой жизни люди были злыми! У нас, правда, в доме никто не ругался. Я имею в виду нецензурные слова. Дедушка наш их не употреблял, а у бабушки было одно ругательство: «Вихрем тебя подыми». Было все как в благополучных семьях. Но мы слышали на улице, чего нельзя слушать и чего не слышали дома. Наше воспитание и образование пополнялось знаними от старших девченок и мальчишек. Когда становишся повзрослее, когда ничинаешь регулировать свое мировоззрение, тут начинаешь каким-то чутьем улавливать что хорошо, а что плохо, что можно сказать, а чего нет, производишь сортировку слов. Мой отец был малограмотный, а мама совсем неграмотная, поэтому, может быть, оние не все в жизни могли предусмотреть. Они в свое време не объяснили мне моего имени, что я не только Шурка, но еще и Александра. Я узнала об этом совершенно случайно, когда пошла в школу. Нас стали выкликать по списку, и когда очередь дошла до меня, то я сижу и молчу. Я слышала, что фамилию называют мою — Румянцева, а вот имя не мое. Но так как никто не отозвался, то на повторный вопрос решила рискнуть и сказала, что это я, хотя была не очень уверена в этом и боялась, что меня уличат в самозванстве. Вот так, на 8-м году жизни я узнала свое настоящее полное имя и действительно совершенно случайно. Ну а если не школа, то когда и какой случай мог мне объяснить такое разногласие в моем имени? Наверное не узнала бы до замужества, где регистрировать брак надо полным именем.
Я смотрю на современных детей, как их еше называют «атомными». Они все знают. Сейчас родители у все образованные, некоторые даже культурные. Все своему ребенку объяснят. Детские сады тоже проводят большую дошкольную воспитательную работу. А радио? А телевидение? Только слушай и смотри, образовывайся, развивайся. А мы были лишены таких привелегий. Росли не развитыми тупицами, чужих людей боялись. На вопрос взрослого человека ответить боялись, а только смотрели на него открыв рот, да моргая бессмысленными глазами. Представляю, как было смешно смотреть на нас, таких пней горелых.
Был небольшой перерыв в моем повествовании. Не знала как продолжить, что написать вперед, что после. Нужен план, как нас учили в школе, когда мы писали доклады на какую-нибудь тему: вступление, главная часть и заключение. Но тут такая большая жизненная тема, что все путается в голове.
Начну с того, как мы из деревни переехали в Серпухов. Вначале мы снимали квартиру за Нарой, недалеко от фабрики, ныне «Занарская». Сколько там мы жили, не могу сказать, потом переехали в дом Мамонова. Если идти от площади Ленина к Наре, где раньше был мост для пешеходов, он стоял на левой стороне на углу Калужской улицы, а эту улицу забыла, как называлась. Потом переехали в дом Ингатова. Этот дом и сейчас стоит против тюрьмы на углу Калужской и Красноармейской улиц. Из этого дома нас выселил штаб южного фронта, которым командовал Сталин. Время было тревожное. Со всех сторон на молодую Советскую республику наступали белые генералы: Врангель, Колчак, «Антанта», Деникин и много всякой мелкой нечести вроде Антонова, Махно и прочей бандитской швали. Деникин уже стоял под Тулой и нужно было быть готовыми к отпору. Об этом я узнала в школе, когда проходили политэкономию, а не тогда, когда я переезжала со своими родителями с одной квартиры на другую. Так из дома Игнатова, из центра города, нас переселили в «Немецкий дом» на окраину. Дальше шел пустырь, а недалеко напротив была часовенка, называлась «Иверская Божия мать». До революции в этом доме жили немцы-специалисты, которые обслуживали фабрики наших магнатов: Каштанова (если не путаю, то это теперешняя фабрика «Тонких сукон»), Мараева, Коньшина, ныне «Красный текстильщик» и прочие.
Во время революции немцы сбежали домой к себе в Германию, а может быть их выселили не знаю, оставив в квартире громоздкие вещи. В нашей квартире было 3 комнаты. Поселили 3 семьи: нас трое, Игнатовых с детьми 5 человек и Марковы с детьми 4 человека. Одна большая комната была общая, где стоял большой стол, а главное, там стояло пианино. Я, конечно, быстренько приспособилась одним пальчиком подбирать начало мелодии «Интернационала». В то время кроме революционных песен никаких не пели. Может быть, я подобрала бы всю мелодию до конца, но помнится что-то очень скоро этот инструмент от нас увезли. Как мне после сказала мама, пианино передали в детский дом по настоянию нашей жилички Марковой. Она работала где-то в жен-отделе и была активной и сугубо идейной большевичкой. А мне кажется, она это сделала не из-за партийных побуждений, а просто из-за ненависти. Она была второю женою Маркова и не любила его двух мальчиков, один из которых был нам с Раей Игнатовой ровесником. Он был таким тихим и запуганным, что очено редко играл с нами в общей комнате, выполняя наказ строгой мачехи, не выходить из своей комнаты.
Хочу сделать небольшое отступление. В первые годы Советской власти среди городского населения распались очень многие семьи. Тут проповедывалась свободная любовь и свободный брак. Мужчины бросали своих длинноволосых жен, а с ними и детей, и женились на таких идейных современных женщинах, как наша Маркова. Современность этих женщин заключалась в том, что они работали на виду у мужчин, курили вместе с ними, носили стриженные прически и короткие юбки. Это считалось модно. А жена сидит дома с ребятишками в длинном платье и не курит папиросы. Она уже отстала от жизни и не подходит по умственному развитию и по идеям своему столь «образованному» мужу, который с грехом пополам может написать без ошибок разве только свою фамилию. Мама моя таких женщин называла простым русским прозвищем. И я с нею вполне согласна. Дело не в том, чтобы сидеть заложив ногу на ногу и взять в зубы папироску, а еще и в том, что этим новоиспеченным женам нужны были только мужья, а их дети им не нужны, как, например, нашей Марковой. Она ненавидела детей своего мужа, не разрешала с нами играть.
Играли мы обычно в большой комнате в догонялочки, бегая кругом большого стола. Боже мой! Что у нас творилось! Шум и крик у нас стоял невообразимый. Надо еще принять во внимание, что иногда к нам приходили ребятишки из других квартир. Я сейчас думаю, каким же терпением и выдержкой должны были обладать жильцы под нами на 2-м этаже? Ведь такая беготня у нас длилась не 5-10 минут, а целый день до прихода отцов с работы. Особенно в холодные зимние дни, когда мы не выходили на улицу. Наверное, поэтому я не осуждаю теперешних ребятишек. Дети всегда одинаковы в любой стране и в любом поколении.
Старики говорят, что вот, мол, мы такими не были. Нет, уважаемые пенсионеры, были точно такими же. Мы не могли сами догадаться, что шумим, кого-то беспокоим, кому-то действуем на нервы. Нам нужно было об этом сказать, терпеливо объяснить, да еще не однажды, тогда, может быть, дошло бы до нашего сознания, и то мне кажется не надолго. Так вот, и теперь скажешь ребятишкам, не играйте там где не положено, не топчите траву, не ломайте насаждения, а они через 5 минут уже забыли про все, и начинай все сначала. А повторять не хватает терпения, и махнешь на все рукой.
На 4-м этаже у нас был организован детский сад. Некоторое время я ходила туда, так как трудно было с питанием. Нас там кормили какой-то бурдой. Мы играли, пели, лепили из глины (тогда пластилина не было). Летом с детским садом нас вывозил на дачу в имение Буторлино. Поселили нас в барском доме. На втором этаже мы спали, а внизу были общие комнаты, столовая и игровая. Вокруг дома был большой парк. Но он был какой-то запущенный, дорожки все заросли, клумбы все затоптаны. Может быть, это мы сделали, а может кто-то до нас постарался осуществить Мамаево нашествие. Каждый день ходили в лес собирать грибы, но были одни сыроежки. Уж какого качества они были не знаю, но из этих грибов нам варили и первое, и второе, и обед, и ужин. Ко мне приезжали папа с мамой. Помню, как они привезли мне плитку шоколада. Это по тем временам была редкость и роскошь, но этой роскошью я воспользоваться не смогла. Я как всегда не съела его сразу, а положила под подушку, а после ухода родителей я убежала гулять, забыв про него. Когда же вспомнила, то увы и ах! Под подушкой ничего не было, а койка моя была тщательно заправлена. Не думаю, что это сделал кто-то из детсадовцев. Вероятнее всего ультра-аккуратностью по заправке коек обладал кто-то из нянек. Я, конечно, родителям решила ничего не говорить, боясь того, что они будут ругаться. В следующий раз они опять привезли мне плитку. Где они достали такое лакомство, я не спросила, возможно получили по детской карточке, но эту плитку я надежно спрятала в свой чемоданчик, который лежал прямо на полу в чулачике с остальными чемоданами наших ребятишек. Чулан не запирался, в любое время в него можно было зайти и взять, что нужно. Проводив отца с матерью, я вспомнила про шоколад и побежала, надеясь им воспользоваться. Но, открыв дверь, я увидела, что чемодан мой открыт, а над ним стоит мальчик Толя Плюшкин и уплетает мой шоколад. Откуда он узнал про него? Или видел, как я прятала? Не могу знать, но такой разине, как я, нельзя привозить вкусные вещи. Так я и не попробовала, и не узнала, какой у шоколада вкус, но запах у него был изумительный. Про этот случай я также ничего не сказала.
Скоро я оказалась дома. Одна девочка уговорила меня убежать с дачи. И мы убежали. Перешли по Красному мосту железную дорогу. Домов здесь не было. Посредине между станцией и городом была дача Воронина. Место было глухое, и там часто останавливали и грабили прохожих, т.к. жилья поблизости с дачей не было. Но нам ограбление не угрожало. Мы шли днем через поле, которое сейчас застроено, и вышли к Земляному мосту, а там уже все было знакомо. Обратно меня не отправили. Наверное чувствовали всю бесполезность такого мероприятия.
В нашем доме на 2-м этаже жила старушка Дьякова с двумя взрослыми дочками и сыном. Дочери, побуждаемые благими намерениями, решили организовать детвору из нашего дома. Приглащали к себе, разучивали с нами под рояль революционные песни, где в Интернационале вместо «Весь мир голодных и рабов» я пела «рогов». Ну когда мне объяснили мою ошибку, я, конечно, исправилась. После они решили поставить несколько детских сценок. Усмотрев во мне актерские способности, они дали мне в первой постановке роль «Божьей коровки». Свою роль я очень быстро выучила, так как она состояла всего из 6-ти слов. Знала за кем, и после каких слов произносить. В этой сценке все изображали каких-то букашек-таракашек: жука, кузнечика, а я была «Божьей коровкой», так как была меньше всех и меня должны были внести на сцену в бессознательном состоянии. Когда жук скажет: «Я должен отомстить», а я за ним должна была простонать: «Ах, дайте пить». Тут начинает кузнечик и жук кричать: «Воды, скорей воды!» А я, «напившись» воды и поднявшись с пола, говорю: «Благодарю вас за труды». Мне из бумаги сделали подобие крылышков, обтянули красной материей, на которой была наклеены черные бумажные пятнышки, и костюм готов. Мальчишки плохо запоминали свои слова, а меня им ставили в пример, вот, мол, такая маленькая девочка, а знает хорошо свою роль. Из-за них приходилось собираться репетировать дополнительно. Я не понимала, что это повторение нужно и остальным участникам спектакля, и, поэтому, не ходила. Когда-же ко мне приходили девочки и звали на репетицию, я им приводила веские аргументы, что свою роль хорошо знаю, а кто не знает, тот пусть и ходит. Глупая! Ничего не скажешь!
Во второй картине мы должны изображать каких-то девушек-рукодельниц, вроде крепостные. Мы — это три девочки, одетые в мамины длинные платья, а чтобы они не волочились по полу, их подвязали поясами. Слов у нас в этой картине не было, мы только дополняли ее своим драгоценным присутствием. Сидели мы на заднем плане, на скамейке, и водили правой рукой, создавая впечатление, что вышиваем. Временами мы должны были вставать со скамьи и кланяться в пояс тем, кто был впереди нас. Я сейчас не помню содержание, кто и кого там изображал. Но на репетиции мы кланялись реже, а тут мне показалось, уж очень часто бьем поклоны. Я потихонечку сказада девочкам, между которых сидела, что я так часто гнуть спину не буду. Когда они встали для следующего поклона, то я преспокойно осталась сидеть на скамье. Усевшись на свои места, они начали шептать, толкать меня в бока, но не больно, выражая свое недовольство. Я, видимо, не хотел нарушать интервалы, к которым я привыкла на репетиции. Ну, что тут поделать? Я не соображала, что на нас смотрят из зала, и каждое наше движение им видно из темноты очень хорошо.
Зрителем нашим был новый рабочий класс. Я видела, на первых рядах сидели мужчины и женщины в простом одеянии. В то время легко можно было отличить рабочих от капиталистов по одежде, по галстукам-бабочкой, по фракам, по «цилиндрам» и «котелкам». Это, так называемые, головные уборы. Рабочий класс ходил в рубашках-косоворотках, часто в военных гимнастерках, в кепках, в сапогах. Вобщем, я умела различать новых хозяев власти, а вот не умела догадаться, что эти хозяева смотрит на нас, а я нарушаю всякую театральную дисциплину, и устанавливаю во время действия свои нормы поклонов. Это, конечно, было с моей стороны очень не хорошо. Не переломилась бы, если лишний раз поклонилась. Ох, глупое, глупое недопонимание.
В третьей картине опять мы участвовали без слов, но здесь мы были на переднем плане сцены. Посредине сцены возвышалась над нами какая-то вроде принцессы, и что-то рассказывала, а мы у ее ног полулежали, и время от времени должны были менять позу: то поднять одну руку и соединить ее с рукой другой девочки, то другую руку и другую позу. Здесь, кажется, все обходилось благополучно, на нас были маленькие рубашки фасона майки, только длинные, с нашитыми на них листьями на вороте и проймах. Но я должна рассказать небольшое происшествие, связанное с этим туалетом. Когда нам руководительница сказала, что мы должны выступать в рубашках с нашитыми листьями, то я почему-то вообразила, что рубашка должна быть папина. Я совершенно забыла про то, что носит мама, тоже назывется рубашка. Придя домой, я сказала об этом маме. Она не поверила про мужсткую рубашку, и сама пошла узнать. Я ей очень благодарна за это. Вы только себе представьте, как я бы выглядела в папиной рубашке? Все в женских, а я — в мужской. Вот была бы хороша! Появился бы на сцене такой гибрид, редкого, абстрактного изобретения. Вот бы смеху было. И я до сих пор не могу понять, почему я решила, что на свете существуют только одни мужские рубашки? Ведь это тоже детская глупость или недопонимание. Другими словами не назовешь.
На такие представления мы выезжали несколько раз. Стояло теплое время года. Таких, с извинением сказать, «артистов» грузили на большой полок (прим. телега с плоским настилом для перевозки тяжестей), запряженной лошадью, а дядька, вероятно, хозяин лошадиный, нас транспортировал вместе с режисерами, суфлерами и прочими театральными знаменитостями.
Представления начинались вечером и кончались поздно. А нам еще нужно было уложиться и стереть грим с лица. Ведь у нас было все, как у настоящих артистов. Мы запросто могли посоперничать с Большим театром, только у нас не было театра, а значит не было на фронтоне коней, а та лошадь, которая нас терпеливо доставляла по месту назначения, нам была нужна. Куда она нас возила, и в каком уголке города мы вдохновляли своим талантом и искусством зрителей, нас как-то не интересовало. Может быть, те, которые были постарше, знали, а такой мелюзге, как я, было все, как говорят, «до лампочки». Возвращались домой поздно. Мои родители и весь дом тихо и мирно спали. Я очень уставала от артистических путешествий. Раз, как-то возвращаясь из очередного турне и войдя в комнату, я так «турнула» свой красный шелковый картузик, который был на моей буйной голове, что он полетел в противоположный угол комнаты. Этот картузик мне мама сама смастерила, и я с большой любовью и удовольствием носила его. Но и ему в этот вечер досталось. Проявив такое неуважение к рукотворному произведению своей родительницы, я, конечно, не имела в виду его обидеть. Я просто не справилась со своим утомлением и усталостью. Мама, конечно, все поняла, и на следующий день пошла к Дьяконовым и сказала, что я не могу больше участвовать в спектаклях. А я что-то и не жалела о своей неудавшейся сценической карьере. Так вот просто и очень быстро закончились мои актерские гастроли, и заглох мой, может быть, великий и уникальный талант. А кто знает, может я запросто могла заменить Коммисаржевскую или Ермолову? Но благодаря материнскому вмешательству своевременному меня убрали с тернистого пути, и уберегли от неразумного шага. Уж коли этому сбыться не суждено, то и расстраиваться не приходится, а я и не расстраивалась, и не переживала, и забыла думать об этом. Вспомнила на «закате» своих лет.
Часто не спится ночами. Вот лежишь и все вспоминаешь. И до того ясно все представляешь, видишь себя где-то, бежишь, а солнышко тебя освещает. Смотришь, как в кино. Об этом трудно написать. У слов нет таких красок, какие видишь перед собою глазами, причем закрытыми глазами.
Из немецкого дома меня отвели в школу в первый класс. Школа или, вернее, подобие школы была во дворе углового дома Московской и Володарской улиц. Через некоторое время нас перевели на улицу Советскую. Этот двухэтажный дом стоит и по сей день, только не знаю, что там находится. По окончании 4-х классов нас перевели в бывшую женскую гимназию, вниз по Ворошиловской, недоходя до Варьинского моста. Улицу забыла, а помню напротив школы была церковь, кажется «Рождества».
В старших классах часто помогала оформлять стен-газету. К праздникам писала плакаты и лозунги. Больше ничего не делала. За это время мы переехали из из Немецкого дома на Московскую улицу в дом Кузовлевой, рядом с пожарной частью, а оттуда недалеко (почти напротив) в дом № 101, рядом с домом Крестьянина. Еще один, и последни раз, сменили Московскую улицу на Грязную, а оттуда уехали на Ивантеевку, потом — в Мамонтовку, где более 30-ти лет прожили и умерли мои родичи. Похоронены они на кладбище там же. Вот и все мои координаты путешествия. С 1935-го года живу в Москве.
Когда бываю в Серпухове и прохожу или проезжаю по улицам, вспоминается каждый дом, каждый двор. Их знала все наперечет, узнаю и теперь. Старые дома мало изменились, даже сохранились около них знакомые деревья. Вспоминаю и думаю - «детство мое босоногое» в полном смысле этого слова. Где только наши ноги не ходили и не бегали. Ничего не стоило нам забраться на Соборную гору, а оттуда сбегать на Нару, или по направлению к вокзалу. На Окский мост бегали смотреть ледоход. Раньше разрешалось стоять на мосту. Смотришь как плывут зимние наезженные дороги, своеобразный зимний мост, проложенный от берега к берегу, как большие льдины с треском ломаются на хребте «быков», и почему-то не было страшно. Сейчас бы, наверное, закружилась голова, сразу бы повысилось давление 500 на 300, а то и больше. Но детство и старость это, конечно, две неравнимые вещи. О них можно писать бесконечно, приводя тысячу примеров и миллион доказательств, и все равно молодость нас не поймет, до тех пор пока сама не подойдет к барьеру старости, а старикам нечего доказывать, они эту разницу испытывают на своей собственной дряхлой шкуре.
В 1972 г. АМ работал на заводе, так сказать, приводил свои финансовые дела в порядок. Его послали в командировку в г. Липецк. Он собой взял целый набор лекарств, которые чуть не наполовину заняли место в чемодане. Я шутя сказала ему, что «если захватить ночной горшок, то все вещи тогда будут укомплектованы». Он мне ответил, что там, где он будет находиться, гостиница благоустроена по современной архитектуре, а потому (да простит ему Аллах) «бундесрат» находится в конце коридора. Следовательно, в таком предложенному мною предмете нет никакой необходимости. Лекарства же взял. Вот что старость делает с человеком. На моих глазах гибнут лучшие люди! А в молодости он прекрасно обходился без них. Только принимал, насколько позволяет мне вспомнить мой склероз, одну «разговорную» микстуру. Правда, она ему везде помогала. Ничего не скажешь! Сразу он вспоминал массу анекдотов, разумеется, цензурных и общедоступных даже детям. Становился общительным, а иногда и остроумным. В это время он мог говорить за пятерых. Не дай Бог, если он за здоровье всех присутствующих начинал принимать «микстуру»! Тогда веселья от него не ждите. Тут Морфей забирал его в свои владения и не отпускал до утра.
Наши знакомые тоже стареют, и нет против этого никакой микстуры, никаких таблеток. Спортсмены говорят, что против старения помогает хорошая физкультура. Но об этом надо было раньше думать, хотя бы лет на 20 раньше начать спасительно-полезную тренировку. Вообще, если бы сейчас начать жизнь снова, то можно было исправить много ошибок. Хотя можно было с таким же успехом наделать новых, но их бы было, мне кажется, намного меньше. Наученная горьким опытом, я бы стала заниматься физкультурой с раннего детства, закаляя свой организм. В награждение имела бы устойчивую сопротивляемость к простудам и заболеваниям. А это самое главное для здоровья.
Здоровый человек — это яркий солнечный день, веселое хорошее настроение, высокая выносливость, трудоспособность. Своим присутствием он создает здоровый микроклимат с озоном теплоты и дружбы.
Больной человек — это обуза, трагедия, катастрофа, кислое промозглое состояние, вечно пасмурная погода с непрерывными дождями, туманами и слякотью. Ему трудно оставаться уравновешенным, выдержанным. Он часто срывается с предохранителя, обвиняя и кляня свои болезни, считая их самой главной причиной срыва. И чтобы не наброситься на ни в чем неповинных людей, он замыкается в себе, переживая, страдая, и загоняя всю боль неразряженного состояния внутрь себя. И за свою исклеченную жизнь подымается стращная обида на всех здоровых людей. Разве что за родственников я рада от всего сердца, что они здоровы. Дай Бог подольше пожить им и свои годы, и те, что я не дожила.
Сегодня большой православный праздник «Пресвятой Троицы». АМ вчера уехал в Каменку. Мне тоже очень хочется туда попасть, но пока удерживает плохая, неустановившаяся погода и радикулит. Против нашего дома прошлым летом очень хорошо пела птичка. Сама она маленькая, черненькая, похожая на соловья. Пела она прекрасно, подражая щебетанию ласточки, скворцу, щеглу, немного соловью и другим прицам. Свой концерт она начинала с рассветом и пела до ночи. Ночью она не пела, а соловей ведь поет по ночам. Эстрадой для выступления певуньи служили большое дерево и электропровода. Теперь АМ говорит, что прошлогодней птички нет, а поет настоящий соловей. Может быть, еще не разобрались, что это и есть наша старая знакомая? Но какая бы она не была: новая или старая, я боюсь за ее жизнь. Глупое создание поселилось так близко к жилью, а там в каждом доме есть кошки, которые ловят и жрут всяких птиц без разбора и оценки их таланта. Кровожадность этих милых домашних животных не знает предела. Прошлое лето к нам пристал котенок. Как мы его не гнали, он так и прижился у нас. Он погубио несколько дроздов. На зиму Надя взяла его к себе. У нее на балконе задушил 3-х синиц. Отвезли его к знакомым, так он и там не прекратил заниматься своим кровавым ремеслом. Поэтому, я думаю, несдобровать новому таланту. Сожрут его подлые коты без зазренья совести. А ведь как хорошо послушать птичье пение ранним утром, днем или вечером. Я готова слушать 25 часов в сутки, согласна на час раньше вставать. Подымается настрой души, стимул жизни.
В 1969-м году мы снимали дачу в Чепелёве. Лето было не очень из хороших. Шли какие-то низкие сплошные облака без осадков и прояснения. Как то раз, выбрав солнечный день, а именно 29-го июня мы пошли в лес, который находился рядом на другом берегу пруда. И как же там было много певчих птиц! Это был такой многоголосый хорал, которого я в жизни ни разу не слышала. Кто шелкал, кто свистел, кто перебирал трели. Я плохой ориентолог, и не разбераюсь в исполнителях, но слушать их было так приятно, что это запомнится на весь остаток моей жизни. 2-го июля проглянуло солнышко, и мы снова пошли пошли на это место, но птички уже не пели. Не было ни одного живого голоса, ни одного птичьего звука. Лес стоял в глубокой колдовской задумчивости, как-будто сожалея и скорбя о прошедших музыкальных выступлениях. Изредка шелестели ласточки от пробежавшего по ним ветерка. В нем стояла такая немая тишина, что становилось жутко и страшная страшная тоска тяжело наваливалась на душу, как-будто на сердце поселили кирпич. Какая-то щемящая грусть и печаль, будто что-то безнадежно потеряно и никогда эта потеря не возместится.
У лесных певчих появились птенцы, а их надо обеспечить продовольствием. Раньше они кормили только своих подружек, которые сидели в гнездышках и в дождь и в ветер, согревая своим теплом будущее потомство. У кормильцев оставалось время и для упражнения вокалами. Когда-же появились на свет долгожданные птенчики, то, ясное дело, отцам уже было не до руладов. Вместе со своей возлюбленной они должны сытно кормить и растить своих деток сильными и здоровыми, чтобы они могли перенести всю тяжесть дальнего осеннего перелета в теплые страны, и весною обратно возвратиться на Родину. Тут только успевай поворачиваться и разворачиваться, быть на положении снующего челнока.
Бабушка моя правильно говорила, что соловей перестает петь за 12 дней до Петрова дня (а он бывает 12-го июля по новому стилю). Это программирование касается не только соловья, но почти большинство певчих птиц. Я говорю «почти», потому, что жаворонка это правило, видимо, не касается. Мы весь июль и начало августа, когда позволяла погода, по вечерам ходили в поле. Там меньше было тумана, и до сумерков слушали певца полей. Был ли это нормальный жаворонок или с каким умственным повреждением, но пел он нормально. Не знаю, какую я описала историю с певцом, обыкновенную или что-то получилось вроде детской передачи «о событиях невероятных»? Если не забуду, то спрошу об этом какого-нибудь авторитетного любителя пернатых или настоящего орнитолога-профессионала.
Вспомнился случай из далекого детства с ржаными зёрнами, которые я засыпала в уши. По всей вероятности, это было поздней осенью или даже зимою, в деревне. На печке была рассыпана для просушки рожь. Я сидела там и играла. Брала в горсть зёрна и сыпала их то на одну сторона лица, то на другую. Мне было очень приятно чувствовать, как теплые зернышки стекают по щекам и по шее. Они, конечно, и даже наверняка, были пыльные, но на стерильность не обращалось внимание. Сечас бы такую игру я не взялась повторить даже за деньги. После игры у меня в ушах остались зёрнышки, про которые я и не знала. Обнаружилось это уже в городе (опять же, в Немецком доме) через несколько месяцев. Они у меня стали набухать и давить на стенки уха, вызывая боль. Я сказала маме. Она ближние вытащила сама своим кустарным методом, а с остальными повезла меня а больницу. Но так как квалифицированный персонал и мединструменты были еще на фронте, то сестра стала вытаскивать зёрна какой-то неподходящей железякой. Мне, конечно, было больно, а мама, помню, ей сказала, что «если не умеете, то и не беритесь». После мама заливала мне в уши жидкость, которая шипела. Наверное, перекись водорода. Из одного уха были извлечены 2 зерна, а из другого - 3 штуки. Это был опыт, как в домашних условиях можно вырастить урожай колосовых. Все зависит от размера ушей. Были бы они у меня не детские, а, например, ослиные, туда можно было засунуть раз в 10 больше зёрен, а значит и урожай собрать соответственно высокий. Вот это все было в детстве.
Сегодня день Победы над фашистской Германией. На улице пасмурно и холодно. На нашем градуснике 0. Вспоминается тот самый первый день Победы, который был 31 год назад.
Стояла теплая солнечная погода. Я была в Мамонтовке и там раньше 9-го узнали, что Война кончилась. Откуда узнали не знаю. Говорят, что Папанин поздравил кого-то в Акуловке, а оттуда пошло по всему поселку. Вообще, народ - это удивительное сокровище, все слышит и знает. Как о начале войны узнали до выступления Молотова 22-го июня в 12 ч. дня по радио, так и о конце войны узнали раньше, чем объявили по радио.
Я поехала в Москву посмотреть салют. Доехала до Площади Свердлова на метро, и вышла в сторону Большого театра. Была одна. Алексей вернулся в августе. Решила далеко от входа не ходить, и как только кончится салют, я одна из первых нырну в метро. После салюта позвонила Егоровым поздравила с всенародным праздником. Тася сказала, что Джонька (собака) очень лаяла на салют. Я сказала, что вполне понятно, она же «немецкая», и поэтому ей не нравится русская победа над немцами. После этого разговора я сунулась в метро, но двери были закрыты, и я пошла пешком до Дзержинской площади. А там тоже не удалось пройти на станцию, так как двери также были закрыты, и мне пришлось идти до станции Кировская. Я ужасно устала, но радость этого дня была сильнее усталости. Люди, никогда не знавшие друг друга, обнимались, радовались, смеялись со слезами на глазах. Народу было везде много. Все площади и улицы были заполнены и штатскими, и военными. Кажется, не только Москва вышла на улицу, но весь Советский Союз собрался в Москве.
Вернувшись домой в Богородское, я узнала про еще одну Победу. В этот день Поля (соседка) одержала победу над любовницей своего мужа. Застав его у нее, она устроила там такой разгром врага в собственной его берлоге, что после часто вспоминала свою личную победу в день Победы – общего праздника. Я уверена, что и сегодня она будет отмечать в этот день две победы.
В 8 часов вечера приехал из Каменки Алексей. Рассказал, что погода плохая и холодная ничего не дала в огороде делать. Но все-таки немного посадили картошку на левой стороне огорода. Остальное время потратили на то, что вытаскивали на улицу из дома землю.
(Manchester et Liverpool – погода...)
(Manchester et Liverpool – погода...)
Какое-то равновесие в смысле осадков, т.е. если зима бывает снежная, то лето будет сухое. В этом же году погода не хочет подчитяться никаким предположениям, выводам, правилам или законам. Все нарушалось. Зима была очень снежной и морозной, а лето мокрое и холодное. В мае выпало двойное количество осадков. В июне тоже. 13-го июля в Москве прошел такой ливень, что сами синоптики удивились. За какие-то минуты выпало 70 мм осадков. Первая половина июля была дождливой и за половину месяца выпала месячная норма, включая ливень 13 июля. Вторая половина, начиная с 16 июля была относительно сухой и теплой. Воздух прогревался до +25 +28°.
25-го июля А.М. был в Каменке, а меня Балашовы уговорили поехать в Ивантеевку к Зине на участок.
Такая, можно сказать, жаркая погода стояла до 7 августа, а теперь опять вернулись дожди и снизилась температура до +14 +18. Собиралась в Каменку (Надя пошла с 12 августа в отпуск), но пришлось отложить из-за погоды и из-за беспорядка в сердце. Алексей же уехал вчера. Он знает, что там с отпуском Надя угостит водочкой. Дома лишен такого лекарства и находится на «диете». Правда иногда бывает отступление от правил и покупается «долгоиграющая» бутылка красного, но это случается редко, так как в его душе уживается рядом сознание реальности и экономического расчета. Я пенсии не получаю, и мы живем на одну его. Значит, каждая бутылка – это бюджет целого дня.
Kommentare
Kommentar veröffentlichen